Kenneth G. Bopp

СТЕНА: РАССКАЗ О МОЕМ ИСЦЕЛЕНИИ

Надо сказать, что я не самый плохой рассказчик всякого рода историй про войну. Вьетнам прошло множество ребят из тех, с кем мне доводилось работать и, если уж среди них и найдется такой, которому нечего сказать на эту тему, то мы, оставшиеся, частенько вспоминаем то время. Удивительно, но речь никогда не заходит о самых травмирующих душу событиях. Они всегда остаются где-то «извне». Своего рода подсознательное чувство, что наши друзья и коллеги просто не хотят слышать об «этом»… Вообще я полагал, что дома меня не коснутся проблемы, стоящие перед ветеранами, которым приходится приспосабливаться к мирной жизни. Все мои военные фотографии либо потерялись, либо были рассованы по коробкам, которые не открывались годами. Думаю, что нечто подобное произошло и с моими воспоминаниями, которые я попросту отложил куда-то подальше, приспособившись к повседневному комфорту. Да, у меня была хорошая работа, любящая семья – в общем-то, я был вполне счастлив. Разумеется, время от времени в быту возникали проблемы, впрочем, без этого еще никто не обходился. А вот затем произошло то, что потрясло меня до самой глубины души: в своем почтовом ящике я обнаружил обыкновенный коричневый конверт, пришедший не от кого-либо из моих знакомых или родственников. В нем был журнал National Geographic за май 1985 года. Я никогда не забуду этот день, день, перевернувший всю мою жизнь. На тот момент Стена Памяти существовала уже около двух с половиной лет, но я ничего не слышал о Ней. Мой путь к Стене только начинался.

Я открыл журнал и начал его изучать. Все мои домашние занимались своими делами, а я стоял в одиночестве у черного хода и листал страницы, бегло просматривал фотографии – так, как это бывает, когда к тебе в руки попадает National Geographic. Затем я начал читать, то и дело возвращаясь назад и пробегая глазами те или иные отрывки. Чем дальше, тем сложнее мне было: на глаза навернулись слезы, и я с удивлением отметил, что еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. Все мои были дома, а я, уже не способный на чтение, в тот вечер еще долго простоял на крыльце. Так или иначе, у меня ушла целая неделя, чтобы прочитать всего лишь одну из статей журнала.

Ошеломленный, я не узнавал сам себя. Мне начало казаться, что все мои близкие чересчур осторожничают, чтобы, не дай Бог, не сказать или сделать чего такого, что могло бы повергнуть меня в это болезненное состояние. Взрослый мужчина, который постоянно срывается и кричит «Ради всего Святого… » – зрелище, весьма пугающее даже для домашних. Со временем я уже не мог слушать музыку шестидесятых. Как-то раз, когда я, слушая радио, ехал в магазин, мне даже пришлось съехать на обочину, т.к. из-за слез я не разбирал дороги. Эта музыка и так постоянно вертелась в моей голове.

Что ж, беда не приходит одна: у моего сына начались проблемы с алкоголем. Как-то раз во время лечения мы с ним провели целый вечер в его реабилитационном центре. Разговор заходил даже о таких организациях, как Общества анонимных алкоголиков. В конце концов, я поинтересовался у консультанта, может быть, и мне тоже стоит к ним присоединиться, отдельно отметив, что был во Вьетнаме. Он ответил, что Общество может помочь в частности и с этой проблемой. Напоследок я сказал ему, что судьба моего сына волнует меня больше собственной. Он внимательно посмотрел на меня, но ответа не последовало.

Так я начал посещать собрания одного из Обществ, будучи единственным мужчиной из посещавших. Одна из пожилых дам, взяв меня за руку, сказала, что все будет хорошо, и что я сделал правильный выбор, придя к ним. Некоторое время спустя я, наконец, признался, что был во Вьетнаме и мне нужно выговориться. Эти дамы на самом деле поддержали меня, и я начал рассказывать о своих переживаниях. В результате я пришел к выводу, что единственный способ помочь себе в этой ситуации – посетить Стену, причем сделать это я должен в полном одиночестве. Боже мой, одна эта мысль уже внушала мне ужас. К тому же я знал, что никто этого не поймет, уж тем более мои родственники. В конце концов, я решил отправиться в это путешествие на мотоцикле и начал раздумывать над предстоящей поездкой. Мысли о ней занимали все мое время, ведь за всю свою жизнь я не предпринимал ничего подобного: даже свой путь во Вьетнам я проделал не один, а в компании, пусть толком и не знал никого из своих спутников.

В день моего отъезда, мотоцикл все еще был в мастерской. Я сильно нервничал и бесцельно наматывал вокруг нее круги, пока ко мне не подошел сын и не сообщил, что ему удалось переговорить с владельцем и что мотоцикл будет готов в течение часа. Много лет спустя сын рассказал, что он просто зашел в мастерскую и сказал владельцу, что я собирался посетить Стену. До того момента я даже не подозревал об этом разговоре. В дорогу я отправился в приподнятом настроении. Жена сильно злилась, но, так или иначе, скрывала это от меня. Прошло долгое время, прежде чем я узнал об этом от детей. Дело в том, что она считала эту поездку не более чем потерей времени, которая ни к чему не приведет. Это, опять же, выяснилось много лет спустя, во время одного из наших домашних споров. Не имею не малейшего понятия, верила ли она сама в то, что говорила и взаправду ли она считала меня виноватым в тех проблемах, с которыми столкнулся сын. Она полагала, что я должен был остаться дома и помочь с его воспитанием. Что ж, этот вопрос уже давно потерял свою актуальность, так или иначе со временем все встало на свои места.

Поездка была прекрасна, как сон с красивейшими пейзажами и отличной погодой. В воскресенье я прибыл в Вашингтон. Остановившись в мотеле и смыв с себя дорожную пыль, я подошел к консьержу и поинтересовался, как добраться до нужной мне аллеи. Удивительно, но он сразу же рассказал, что аллея находится с правой стороны от моста, через который нужно переехать. Не могу описать нахлынувших на меня чувств: я был похож на маленького ребенка, который собирается на прогулку в парк с аттракционами.

Добравшись до места, я, в буквальном смысле, сполз с мотоцикла и направился к аллее. Да, она была здесь, и здесь же, неподалеку от Стены, находилась парковка. Совсем рядом с указателем, ведущим ко всему Мемориалу. Все мои нервы были на пределе. Как только я снял шлем, меня охватило странное чувство. Мне казалось, будто бы сквозь меня прошла волна холода. Я встряхнулся, взошел на небольшой пригорок и огляделся в поисках книги с именами погибших. Надо сказать, что пожилая дама, тепло приветствовавшая меня во время моего первого визита в Общество, отдала мне шкатулку с медалями, которые принадлежали ее племяннику, погибшему во Вьетнаме. Она была единственной родственницей парня, и поэтому наследовала после его гибели все его награды. Женщина не знала, что с ними делать и просила меня взять их с собой. Она читала, что многие приносят к Стене нечто вроде памятных сувениров, и попросила меня оставить их там. Итак, я направился к справочнику, чтобы найти его имя.

Внезапно меня затрясло. Я был не в состоянии этого сделать. Развернувшись, я вернулся к своему мотоциклу, выкурил пару сигарет и решил, что мое поведение, мягко говоря, нелепо. Итак, я вновь вернулся к книге и вновь ощутил приступ этой дрожи, более того, я не мог и шага вперед ступить. Все это время я даже не поворачивался лицом к мемориалу, наблюдая его лишь боковым зрением. Так, мне пришлось развернуться и возвратиться к своему мотоциклу и сигаретам.

Через какое-то время я решился пройтись по аллее, чтобы занять время и подойти к памятнику с другой стороны. Это был правильный поступок. Я стоял и смотрел на бронзовые фигуры трех солдат, чувствуя себя довольно спокойно. Как раз в тот момент к статуе подошел человек примерно моих лет: он схватил за руку одну из фигур и затем, упав на колени, разрыдался. Я больше его не видел, так как развернулся и пошел в обратном направлении, все еще не отдавая себе отчета, что так ни разу прямо и не посмотрел на мемориал. Я добрел до деревьев и сел в их тени, все еще не глядя на Стену. Вновь сигареты. В конце концов, я поднял глаза и был ошеломлен красотой этого места. Стена была великолепна. Даже со своего места я видел в Ней отражения подходивших людей. Поднявшись, я вышел из тени, не отрывая взгляда от этого величественного памятника. Наконец-то я дошел до книги и отыскал в ней имена тех, кого я хотел посетить. Таково было начало моего пути вдоль Стены.

Самым первым человеком, к имени которого я направился, был племянник моей знакомой. Я с легкостью его нашел и, открыв шкатулку с медалями, разместил их вместе с ее запиской у подножья Стены, как раз под его именем. Затем я отступил назад, мысленно разговаривая с ним и объясняя, почему я здесь. За время этого разговора мой взгляд скользил по именам, выгравированным вокруг него, и я начал плакать. Без слов.

Осознание происходящего пришло ослепительной вспышкой: мне же наверняка приходилось оказывать помощь кому-то из этих ребят во Вьетнаме… Боже мой, и ни единого имени в голове! Мне вспомнился один солдат, которого я курировал в приемнике 3-его хирургического госпиталя. У него были множественные осколочные ранения брюшной полости и проникающая рана левого глаза. На тот момент ранение глаза казалось не таким серьезным, чтобы транспортировать его в другое отделение, где был соответствующий хирург. В первую очередь надо было оперировать брюшную полость. Пока мы ждали своей очереди в операционную, он заговорил. И все повторял: «Какой ужасный конец». Я же, как мог, разубеждал его, говоря, что раны не так уж и серьезны и что он не умрет. Возможно, он лишится глаза, но выживет в любом случае. Наконец, он успокоился и перестал говорить о смерти. Когда за ним пришли, он взглянул на меня, сжал мою руку, и в тот момент кровь хлынула из его глаза, рта, носа, уха… И он умер. Он умер, слушая мое вранье про то, как отлично все будет, а я до сих пор не могу вспомнить ни имени этого парня, ни даже его лица.

Я стоял перед Стеной с чувством полной опустошенности. Все они заслужили лучшую участь, чем я. Слезы потекли ручьем, а я все извинялся перед ними за свое беспамятство. Конечно же, я помнил их всех – на уровне случаев из своей практики или процедур, в которых я принимал участие. Помнится, меня спросили, сможет ли выжить солдат, получивший обширные ожоги дыхательных путей. Осмотрев его, я сказал нет. Раненого перевели в медсанчасть, где он ожидал своей очереди, пока мы спасали тех, кого было возможно спасти. Я не был единственным, от чьего решения зависела его судьба, но так или иначе, и я в чем-то решил его участь. Если бы он дотянул до того момента, когда мы закончили спасать тех, кто должен был выжить, тогда бы мы попытались спасти его, несмотря на то, что шанс был ничтожным. Однако он умер, и я не могу вспомнить даже его имя, если я когда-либо вообще его знал…

Пока я стоял напротив Стены, наедине со своим горем, ко мне приблизилась пожилая пара. В их глазах тоже стояли слезы. Я спросил, есть ли среди этих имен их близкие, и старик медленно кивнул. Затем он раскинул руки и, указав на Стену, произнес: «Все они». Сдерживая подступавшие к горлу рыдания, мы схватились с ним за руки, а тем временем его спутница приблизилась к нам и начала поглаживать нас по плечам, тихо повторяя: «Все хорошо, ребята, все хорошо… » В итоге она увела старика, держа его под руку и говоря с ним вполголоса. Когда они уходили, женщина повернулась ко мне и прошептала: «Он сейчас успокоится». Я же развернулся к Стене, удивляясь, в какую здравую голову может прийти мысль посетить это воистину скорбное место. Да черт возьми, во что я сам себя впутал, приняв такое решение.

На самом деле я абсолютно не был готов ни к одному из тех чувств, которые переполняли мою душу. Что уж говорить про слезы, которые текли ручьем, а ведь у меня с собой не было даже самой завалящей салфетки. Только рукав, хотя это явно был не лучший выход из сложившейся ситуации. Пока я там стоял, я заметил боковым зрением, что ко мне кто-то подошел. Слегка развернувшись, я увидел старушку. Она была очень просто одета, ее седина была с еле заметным оттенком синевы и она носила очки. Я был шокирован: до такой степени она была похожа на мою мать, умершую недавно. Эта очаровательная женщина сделала шаг ко мне и, достав из кармана салфетки, протянула их мне. Когда я взял их, шагнула вперед и нежно прижала мою голову к своему плечу: «Плачь, сынок. Я побуду с тобой, чтобы тебя никто не беспокоил. Плачь – тебе это нужно. В этом нет ничего постыдного». Я опустился на колени, всхлипывая, как ребенок, чувствуя, будто конца моей скорби не будет. Наконец я каким-то образом успокоился, поднялся и поблагодарил ее. В ответ на это она просто взглянула на меня и сказала, что мне нужно здесь еще побыть. Затем улыбнулась, повернулась и ушла. Я не знаю, кто она и, наверное, никогда этого не узнаю. Когда она исчезла в толпе, мне подумалось, что это место именно то, где душа, наконец, находит свое исцеление. Остаток дня я провел, разговаривая с фигурами трех солдат и с теми, чьи имена были высечены передо мной.

В мотель я вернулся уже к вечеру. После душа и обеда мне полегчало, однако в душе все еще оставалось какое-то беспокойство, ощущение чего-то такого, что я еще не закончил.

Вернувшись в номер, в одном из ящиков стола я нашел канцелярские принадлежности, которых везде хоть пруд пруди, сел и написал короткое письмо. На самом деле это была, скорее, записка, в которой я просил прощения у тех, чьих имен и лиц я не мог вспомнить. И только после этого я смог заснуть.

На следующее утро я вернулся к Стене, и не прошло и пяти минут, как ко мне приблизился один человек. Мы перекинулись несколькими словами, и он сказал, что помнит меня еще со вчерашнего дня. Затем добавил, что он и еще несколько ветеранов заметили, насколько мне было сложно приблизиться к памятнику. Как оказалось, именно так себя ведут те, кто приезжает сюда впервые и за ними всегда наблюдают. Очень многие ветераны, прибывшие сюда в первый раз, как и я, останавливаются в этом перелеске, не в силах подойти к монументу. Я был поражен. Оказывается, я был не одинок в своем горе. Я попросил его показать мне ту часть памятника, которая соответствовала моим годам службы во Вьетнаме, и он привел меня туда. Я поблагодарил его, и он, уходя, сказал мне: «С возвращением домой, брат». Вернувшись на родину, я никогда не слышал этих слов от кого-либо, за исключением моих родных. Возможно, я и в самом деле «вернулся домой». Наконец-то!

Я поместил свое письмо между двумя филенками и сделал шаг назад, мысленно разговаривая с теми, чьи судьбы, возможно, пересекались с моей, и прося у них прощения за свое беспамятство. Да, было еще много слез, но они больше не причиняли мне боли. Слезы, которые я носил в себе с самого момента получения журнала, больше не обжигали. Я не испытывал и тени сомнения, что слезы будут и впредь, но чувство, которое будет их вызывать, никогда не будет тем, что я испытал за последние сутки.

Я добрел до деревьев и немного посидел в их тени. Затем прошелся по сувенирным лавкам и, купив всяких мелочей родным, решил возвращаться. Подходя к мотоциклу, я заметил крупного мужчину, сидевшего в инвалидном кресле. У него не было ног. Его куртку и бейсболку покрывали самые разные нашивки, значки и медали. Когда я поравнялся с ним, наши взгляды встретились, и я протянул ему ладонь, повторив уже знакомое: «С возвращением домой, брат!» Он потряс мою руку, и мы разговорились. Я поинтересовался, в каком подразделении он служил и где оно дислоцировалось. Ответив, ветеран, в свою очередь, поинтересовался, кто я. Когда я рассказал ему про себя, он задал мне странный вопрос, на который мне даже нечего было ответить: «Так в чем же твоя проблема?» Затем он продолжил: «Тебе надо понять, что у каждого из нас были разные задачи в этом деле. Так или иначе, оно было общим на всех, и я уверен, что ты выполнял свой долг, не щадя себя. Если бы тебя там не было, один Бог знает, сколько наших вовсе бы не вернулось домой. Твоя задача заключалась в том, чтобы помогать раненым, а это чертовски непросто, поэтому ты не имеешь права считать свою роль второстепенной! Ты чувствуешь, будто вся грязная работа была сделана за тебя – но это совсем не так. Всем нам, всем, кто там был, не нравилось то, что приходилось делать, но мы это делали. Кто, если не мы… » Я поблагодарил его и не удержался от вопроса, откуда он узнал то, что творилось в моем сердце. Оказалось, что он провел у Стены долгое время, за которое успел поговорить с очень многими и выслушать множество разных историй. По его словам, то, что творилось в моей душе, испытывал каждый прошедший Вьетнам медик, и это чувство легко читалось в них. Мы поговорили еще немного, и я ушел. На следующий день мне предстоял долгий путь домой.

Теперь у Стены есть памятник и женщинам, которые прошли Вьетнам. Я еще не посещал его, но сделаю это обязательно. И буду плакать снова – знаю, что буду. Благодаря Интернету я общаюсь со многими женщинами, которые там были и я их боготворю. Все они заслуживают самого большого уважения, которое только возможно. Полагаю, что ни одна из них не имела и малейшего представления о том, что ее ожидает в той далекой стране. Вообще, я могу представить себе очень немногих женщин, которым бы в голову пришла мысль о таких вещах, как война, бои и страшные раны, с которыми им придется иметь дело. Таковых было совсем немного, однако они блестяще справились со стоявшей перед ними задачей. И не только во Вьетнаме. Все они – прошедшие Корею и прочие конфликты, в которых принимала участие наша страна – заслуживают того, чтобы о них помнили. Так или иначе, прошло слишком много времени и о них уже успели забыть, и мне стыдно, что некогда я, проработавший бок о бок с ними и бывший свидетелем их профессионального мастерства и человеческой доброты, в свое время и слова не сказал в их защиту. Что ж, мне лишь предстоит отдать долг памяти и уважения им, и вновь я буду плакать. Мы все должны скорбеть о погибших. Вся страна. Мы все обеднели с их потерей. И прав был старик, сказав: «Все они»…

Один из моих лучших друзей тоже прошел Вьетнам, и ему до сих пор не приходилось бывать у Стены. Он говорит, что еще не готов к этому, он говорит, что боится слез… А я отвечаю, что все мы плачем, и что момент встречи с прошлым к каждому приходит в свое время. Я сказал ему, что поеду туда вместе с ним – на случай, если рядом не будет той пожилой пары, той самой просто одетой старушки или того ветерана без ног. И я это сделаю, а еще захвачу с собой лишний носовой платок на случай, если он вдруг забудет.

Такова моя история встречи со Стеной и таковы события, которые ей сопутствовали. Меня греет чувство, что это исцеление – одно на всех. В конце концов, мы вместе уезжали во Вьетнам и возвращались домой – те, кто возвращался – тоже вместе. Никто не вернулся домой прежним, однако благодаря Стене мы излечиваемся от своих ран. Спасибо тем, кто Ее создал. Все мы в долгу у этих людей. Я знаю, что за созданием памятника стоит государство, однако творцы Стены, несмотря ни на что, смогли разглядеть самую суть проблемы и создать этот мемориал. Я один из тех многих, которые, не отдав ничего взамен, испытали на себе Ее исцеляющую силу. Спасибо вам – Ян Скрагс, Роберт Дубек и Джон Уиллер; спасибо, Майя Лин. Спасибо вам, Гленна Гудакр, Фредерик Харт и всем тем, у кого хватило мудрости, мужества и сил подарить нам это великое место.

От автора: в 1962 году я закончил курсы анестезиологии в госпитале Св. Джона (Спрингфилд, шт. Иллинойс), длившиеся в течение полутора лет. Будучи дипломированным медбратом, с февраля 1967 по февраль 1968 проходил службу во Вьетнаме. История моей встречи со Стеной такова: